Царь – это власть. А власть – царь. Право, сила и владычество во всех измерениях. Такая власть, которая и от макушки до пят, и от чистилища до райских кущ. Власть над страной, над всеми её людьми в целом и над каждым в отдельности, включая ничтожные их души. Власть с бегающими глазками. Власть с гримасой страха на лице. Абсолютная. Упоительная. Доведённая до террора, но отмоленная каждодневными покаяниями. Как положено. Лунгин организует массовый духовный психоз, основанный на чистосердечной вере Грозного в Страшный суд.

Психоз, в свою очередь, особенно стараниями отца Ивана Охлобыстина, сыгравшего верного царского пса, уродливого паяца и чёрта на левом плече, порой ударяется совсем в истерию на кровавом празднике воздаяния. "Когда конец света наступит, и Иисус Христос на землю сойдёт, он вот в те ворота зайдёт, тут вот пройдёт и с нами навечно жить останется", - на голубом глазу нашёптывает царь бедной маленькой девочке с иконкой за пазухой о новостройке рядом со своим новым святым градом Иерусалимом.

А в это время где-то там поляки давят, новгородцы жалят, и изменники плодятся с такой скоростью, что подвалы Малюты Скуратова (наконец-то стоящая роль Юрия Кузнецова) с трудом справляются. Тут ещё друга детства, игумена Филиппа из Соловецкого монастыря, приходится аж уговаривать стать митрополитом всея Руси, а потом и выслушивать от него отповеди о вере, о том, что без любви она – мокрое место. И что от клинического своего одиночества царь выбрал не то убежище. Народ слаб, но может не стоит ему за это мстить, - промывает Филипп мозги правителю.

Пётр Мамонов и Олег Янковский – тиран и святой, инди-рокер и глубокий актёр. Чисто русская тема про две крайности, которые, разумеется, никогда не поймут друг друга, никогда не услышат своих идей, не разделят взглядов и не преломят хлеба. А уважать уважают. И при этом им искренне интересно узнавать друг друга – не обязательно соглашаться, можно просто кивать и продолжать делать, что делал. Но тирану лестно поддаться на уговоры патриарха помиловать смертников, а святому отцу важно спустить того с небес на землю, пусть и бесполезное это занятие.

Вся картина воздвигнута на Мамонове, под которого, как известно, сценарий и писался. На своих разгульных плечах, как озорной пьющий папаша много повидавшего ребёнка, он выносит эту историю из смрада и грязи, проносит по белокаменным хоромам, хрустит по снегу в сторону церкви и поджигает её так, что прежде всего падает православный крест, издевательски красиво запечатлённый иствудовским оператором Томом Стерном. Символизм тут хищно бросается с экрана на зрителей, подкупая своей вызывающей, но благодушной простотой. Как с той же иконой Казанской божьей матери, которая плывёт по реке, элегически врезается в опору деревянного моста, и мост, подкосившись, рушится. А на нём в это время поляки были. И спасён город Полоцк.

Но сильнейшие моменты фильма – не те, где прочерчиваются всё новые круги ада под лукаво безумными глазами Иоанна-Мамонова. Особое впечатление, когда Филипп-Янковский выстреливает из пушки по этому худому, высокому и преступно великому воробью. Это сцена богослужения в Успенском соборе, куда уже после ссоры с иерархом царь завалился вместе с опричниками – в чёрных ризах и монашеских шапках. А Филипп ведёт литургию, благословляет прихожан и, как бы, не замечает пришельцев. И, в конце концов, принародно обличает царя. Впервые за весь фильм – в голос, так, чтобы эхо навечно отлилось в колоколах. На Ивана Грозного это не производит никакого впечатления, но пульсация вен урождённого страстотерпца-интеллектуала, этого светлого блика Возрождения в дичающей закрепощённой России, она дорогого стоит.