Если поклонники романа Станислава Лема хотели получить то, что, собственно, Лем написал — фантастику, им придётся разочароваться. Лем, помнится, ругал Тарковского за то, что тот снял камерный фильм, однако спустя тридцать лет и Содерберг сделал то же самое. Традиционный лемовский сайнс-фикшн с интересно придуманной историей, но и с обычными для жанра литературными нелепостями, вроде наукообразного, местами попросту деревянного языка, поражал, прежде всего, замечательной финальной главой — удивительным поэтическим описанием контакта с вселенским Разумом. Кельвин в романе отправляется за пределы станции, чтобы соприкоснуться с Океаном, ощутить его ласковую мощь, его добродушное любопытство, силу необыкновенного воздействия — и вообще: "Я спустился ниже и протянул руку к следующей волне. Она немедленно повторила тот феномен, который люди увидели впервые почти столетие назад, — задержалась, немного отступила, охватила мою руку, не дотрагиваясь до неё, так, что между поверхностью рукавицы и внутренней стенкой углубления, которое сразу же изменило консистенцию, став упругим, осталась тонкая прослойка воздуха. Я медленно поднял. Волна, точнее её узкий язык, потянулась за рукой, по-прежнему окружая мою ладонь просвечивающейся грязно-зелёной оболочкой. Я встал, так как не мог поднять руку выше, перемычка студенистой субстанции напряглась, как натянутая струна, но не порвалась. Основание совершенно расплющенной волны, словно удивительное существо, терпеливо ожидающее окончания этих исследований, прильнуло к берегу у моих ног, также не прикасаясь к ним. Казалось, из океана вырос тягучий цветок, чашечка которого обволокла мои пальцы, став их точным, только негативным изображением".

Мы помним финал у Тарковского — с его дождём, размытым осенним пейзажем, одиноким домиком, в общем, всем тем, что было по-своему поэтично, но никак не касалось красивого лемовского описания. Разумеется, Тарковский следовал своему творческому мировосприятию, в которое финальное изображение ласкового Океана никак не помещалось. Однако не вижу никаких причин, по которым Содерберг с его многомиллионным бюджетом не мог порадовать таким Океаном давно ожидавших его увидеть поклонников. Вместо фантастики он снял добротную психологическую драму, где сложные взаимоотношения Кельвина с созданным Солярисом клоном вообще оказались в центре всех проблем. Отсюда невероятное количество флэшбэков, где Кельвин вновь переживает свои мучительные попытки установить контакт с женой; точно так же весь фильм он будет стремиться постичь космического клона. Но если герой Тарковского постепенно понимал, что весь его научно-исследовательский аппарат ничто перед непостижимым и загадочным Космосом, то у Содерберга нет таких психических проблем, которые бы дельный психиатр не смог решить, уложив пациента на кушетку. В финале, собственно, происходит что-то вроде иллюстрации знаменитого психологического теста: пациентам требуется вновь пережить свою проблему, чтобы очиститься от неё и в новую жизнь войти посвежевшим и счастливым. Прошлое можно переделать; Кельвин хватается за этот шанс решительно и деловито.

Всё это входит в крайнее противоречие со слухами, которые гуляли перед фильмом — дескать, Содерберг не собирается делать ремейк знаменитого фильма, и новый "Солярис" станет прямой экранизацией книги. Как бы не так. Русский шедевр Содерберг явно смотрел, причём, смотрел не единожды, тщательно и по ходу прилежно конспектируя. Идея с длинным и подробным прологом перед тем, как Кельвин отправляется в космос, взята у Тарковского, поскольку роман с первых же строк начинается на Солярисе. Правда, в пику нашему режиссёру, чья космическая станция прямо-таки была залита мегатоннами искусственного света, свою станцию Содерберг намеренно выстраивает мрачной, тёмной, и свет здесь какой-то мерцающий, вот-вот грозящий исчезнуть навсегда. Герои практически те же; у некоторых, правда, поменялись имена в соответствии с особенностями американского слуха. Хари превратилась в Рею (ни за что не поверю, что МакЭлхоун взяли не за то, что она тёзка Натальи Бондарчук), Снаут — в Сноу, больше всего повезло Сартоурису — он стал женщиной по имени Хелен Гордон; её цвет кожи режиссёру, видимо, навеяла первая романная галлюцинация Кельвина в виде толстой чернокожей женщины. И в остальном на сближении или отторжении от романа и фильма-предшественника Содерберг работает сугубо на внешнем уровне; внутри, как я и сказал, одна голая психодрама. Разнообразия ради и интриги для ближе к финалу Кельвин и Хелен обнаруживают и труп Сноу — оказывается весь фильм на экране действовал его клон. Получается, самым большим кошмаром для Сноу было либо повстречаться с самим собой, либо заполучить брата-близнеца; поворот настолько же надуманный, насколько и глупый.

Прямолинейность мышления американской постановки видна не только в её концепции, но и в монтажном ряде. Если у Тарковского бушующий Солярис и появлялся, то как бы за пределами всего повествования, сам по себе, целиком и полностью заполняя пространство кадра, не соприкасаясь ни с одной монтажной фразой. У Содерберга Океан бушует за окнами станции, герои и зрители имеют возможность наблюдать это прямо тут же, в этом же кадре — причинно-следственная связь не нарушается ни разу, не напрягая и не утомляя своей излишней усложненностью.

Конечно, жаль, что по-настоящему красивый фантастический фильм, уже лишенный рефлексии, не снял Джеймс Кэмерон; когда-то ходили слухи, что он давно мечтает это сделать. Но, Кэмерон, ограничившийся функциями продюсера, очевидно, решил, что свой глобальный рассказ о контакте с "мыслящим" Океаном он уже однажды создал. Пришло время Содерберга — не самое лучшее, прямо скажем.