Две части разом мы бы, конечно, не выдержали, как и Америка – для этого надо вставать лишь на кинематограф, как когда-то трупы – на Юрия Лонго в морге. А жить когда? Но по-отдельности части «Грайндхауса» смотрятся на ура и за большие деньги. Потому что мы будем истово доказывать друг другу, что Тарантино лучше Родригеса, а Родригес лучше Тарантино, не взирая, что они – друзья. Не взирая даже на то, что мы – чужие на этом празднике жизни.

Нам, пожалуйста, Балабанов, который бы облизнулся, наверно, от тысячелетней тоски по росту заслуженных возможностей. Но, как ни опасно предполагать, наш человек Балабанов все равно предпочел бы Родригеса. Тарантино – он, конечно, замечательный, никто не отнимает. Но с «Криминального чтива» и «Джеки Браун», даже в волшебном «Убить Билла» он все равно ставит лишь на усложнение структуры. Родригес проще, примитивней, а берет выше – делает ставку на усложнение кино.

На примере гнойных 1970-х годов оба развивают «свое», незаемное. В Родригесе тут важны не только ранняя классика, навскидку провальное «Однажды в Мексике» и безупречный «Город грехов», из которого прямо произрастает «Планета страха». Посмотрите «Детей шпионов», и емкость его вопросов к жизни и кинематографу станет еще безбрежней. В черно-белом комиксе парень спросил про жизнь зеленый фон компьютерных эффектов, и условными злыми собаками отгрызенные ноги, и мультипликационные пытки на крюке воспринимались легко, как детское кино. На следующем этапе логично про то же самое спросить не условность, но абсолютно «живой», цветной пастиш по «детским» семидесятническим мотивам.

Когда танцовщица уходит из стриптиза и встречается с былым возлюбленным – это еще реальность. Когда врач в чем-то подозревает жену, а сам в больнице врачует заразного урода – это драматическая реальность. Даже когда после первого появления гнойного Брюса Уиллиса на заброшенной военной базе вблизи нее жарят шашлык – в худшем случае думаешь, что фильм – про людоедов. Неприятно, конечно, но сдобрено юмором голубоглазого Джеффа Фейхи и врачебного текста в преддверии шприцов. Но потом постепенно грядет момент – один, другой, третий – когда всем слабонервным лучше выйти из зала. Вот в этой недетской ситуации для блондинок и старушек обеспечена безумная любовь к «Детям шпионов 1, 2, 3». Сменился модус повествования.

Несмотря на договоренность про «кино 1970-х», когда сплошь – ужастики и порнуха (тут перечисляй хоть Карпентера, хоть Ромеро, хоть «Глубокую глотку», хоть «Историю О»), несмотря на прелестные «потерянные» части и «поцарапанную» пленку, кино действует до ужаса, до рвоты, пока после больницы снова не сменится модус. И с каким же облегчением встречаешь «примитивный» комедийный жанр, который затем еще час будет баловать остроумием диалогов. Свежестью трюков… Напрасно искать бесчисленные цитаты – Родригес тут только прикинулся Тарантино, хотя на 89 % все выдумывает сам. От скорострельного пулемета в ноге бывшей стриптизерши до разнесенных голов и разлагающихся на глазах членов, все смешно. Сам разложившийся Тарантино с Авой Гарднер («Давай, валяй, анархия – мать порядка»), и вроде бы недалекий монолог об Усаме бен Ладене (но чем, собственно, кино – не коллективный организатор, агитатор и пропагандист?) – это и есть правда жизни.

Характерно, что биохимик ближе к финалу вызывает лишь хохот в отличие от искренних рвотных позывов в центре, когда зомби с отрезанной рукой пытался высверлить глаз врачу. Главное для Родригеса на сей раз – не опущение в «пленочные 1970-е» после «зеленофонных 2000-х». Нет, главное – игра с модусом, легкая, незаметная смена всей интонации: «А насколько хватает вашего чувства юмора, пока я вас сам не развеселю?». Роберт Родригес не только всем нам – но, думается, и себе – устроил экзамен на степень подверженности манипуляциям. Гипнозу, НЛП, кинематографу…

Честно скажу, на старости лет экзамен сдала максимум на четыре с минусом. Вот все принимаю – ах, отрезанные головы – ну, отрезанные… Но, оказывается, есть, есть детское неизжитое из комнаты 101 в «1984». В «Планете страха» больше всего радует, что, если Квентин Тарантино из «Доказательства смерти» все еще предан манипуляциям, словно Господу Богу, Родригес наколол их на булавку и наконец-то показал всем.