Внезапно привычный ход вещей нарушается. В кинозал вносят… ИКОНУ. Шум голосов и шорох попкорна стихает не сразу; их сменяет недоуменный шепот, хлопки, фотовспышки мобильных телефонов. Священный образ – и в кино? А зачем? Как на это реагировать? И, проще, конечно, сразу уйти …

Четыре уровня восприятия – для иконы и для кино. Первый – буквальный. Мы просто видим изображение. Несколькими сочными красками – колоритное полотно. Фиолетовый бэкграунд проваливается в черную ночь, белый снег подтаивает серыми камнями, кокосовой стружкой опушает мостки и стены. Контрастные пятна – уголь, огонь, фигуры, дома и водные глади. "Los, los, los!.." – удары по трапу немецких сапог, взрыв в ночном небе и... тишина. Трое монахов бегут по топкому берегу, длинные одежды, грубые сапоги. Затем - размеренный уклад монастырского острова. Крупные планы человеческих лиц – работают щеки, губы, глаза. Темные силуэты в движении по горизонтали: с угольной тачкой, с атласным ковром или огромным крестом – словно герои японских гравюр.

Второй уровень - символический. Изображение наполняется смыслом, сюжет облекается в оклад из места и времени, в этом месте и в этом времени мы различаем актеров. Крупный и цельный Петр Мамонов, вошедший в полотно, чтобы если и покинуть его – то только мертвым, если и представляющий, то только самого себя в предложенных обстоятельствах. Артист - не играющий, а забывший игру ради того, чтобы проживать историю на экране, забывший собственные стихи и звуки для того, чтобы раздвинуть рамки чужого замысла и отдохнуть в нем в разговоре о вечном. Он здесь – депутат от собственной веры, компромиссы и оговорки пресными сухарями крошатся о его внутреннюю правду, а черный огонь в умных глазах из любого ракурса находит наш взгляд, заставляя собраться и вступить в немой духовный диалог. Его герой – альфа и омега этого жития, завязанного на теме греха и покаяния. Толстым морским канатом он тянет на себе сюжетную линию, перехватывая руки, срываясь на кашель, но, не сбавляя ритма своей тяжелой поступи.

Его окружают лица, отягощенные несомненной узнаваемостью: Виктор Сухоруков и Дмитрий Дюжев, изо всех сил опровергающие собственные амплуа, истерическое и криминальное; Виктор Кузнецов и Нина Усатова, с уверенностью народных артистов шагнувшие из холодного лета 53-го в еще более холодную зиму 76-го. В созвездие к ним - неподражаемая Виктория Исакова, бесноватой панночкой распростершаяся на снегу.
Все действующие лица призваны рассказать одну общую историю, и каждый в отдельности – свою личную. Елейный игумен видит в огне и дыму слабость своей веры, бывший кабинетный работник будет всю жизнь чувствовать сажу грехов на своих ладонях, больной ребенок снова станет ходить, беременная девушка обязательно родит мальчика, вдова найдет утешение, дочь адмирала излечится, и все это – благодаря вдохновениям и молитвам, произведенным на острове. Все эти истории полноценными четкими клеймами, талантливо исполненными, притчами, не лишенными комических бликов, обрамляют основной персонаж - образ то ли грешного, то ли святого отца Анатолия.

Он совершил большой грех в молодости. Он проявил малодушие и сотворил страшное зло, во искупление которого ему дается вторая жизнь, полная духовного труда и физических лишений, а также способность находить верный путь для заблудших и творить добро для искренних. Кто знает, что скорее стало поводом к его прощению: то, что всю жизнь он ни на минуту не забывал о своем грехе, или маленький кораблик, пущенный им по серой воде к далекому небу. А может быть тот, с кем он совершил недоброе, и кто стал ему за все эти дни незримым исповедником и братом, простив его, попросил за него, и был услышан? Как бы то ни было, вот расстрелянный некогда шкипер снова глядит в глаза своего убийцы. И в ответ ему смотрят умные глаза, с затаенным в них черным огнем. Что есть смерть, что есть жизнь и грех? Какое покаяние будет угодно Богу?
Что есть человек, когда ему приходится выбирать между страхом и преступлением, между любовью и завистью, между верой и стяжательством, между работой и здоровьем ребенка... Профессиональным грифелем режиссера в холодном воздухе прочерчены вопросы, на который отвечает каждый из тех, кто их видит, и в этом – третий, назидательный слой картины.

- Все мы грешники, живите, как живете, только не делайте большого зла.

Как и полагается святому, отец Анатолий заканчивает свою жизнь в мире и спокойствии. И жившие с ним бок о бок плачут по нему, и знавшие его никогда не забудут о нем. Рассказы о чудотворце, угрюмом и веселом, упрямом и смиренном, кающемся и поучающем, переживут его, подобно рассказам о Феофиле Печерском и Севастьяне Карагандинском, жития которых вдохновили выпускника ВГИКа Дмитрия Соболева на написание сценария к фильму "Остров". Сценарий поступил в руки режиссера Павла Лунгина, от которого ожидали многого, но меньше всего – православного артхауса. А он снял кино о покаянии и прощении, храбро пригласив на роли святых и грешников актеров с повышенным уровнем популярности в крови. Он позволяет себе растирать на своей палитре и краски Линча в трактовке образа старца, и пигменты Мазаччо в монашеском облике Дмитрия Дюжева. Кино-притча в исполнении Мамонова раскручено в прокате не хуже фильмов про ведьм, драконов и фавнов, и вот зрители в зале замирают так, как если бы вдруг режиссер, сценарист, продюсер и другие участники группы внесли в кинозал... икону.

Есть иконы древние и новые. Рука мастера смешивает с чем-то яичный желток, обмакивает в него кусок ткани и проводит несколько раз по темной, закопченной веками, поверхности, на которой проступает сияющий образ. И сердце замирает в благоговении, и глаза наполняются светом, преломленным в невольных слезах. Это – четвертый, наивысший уровень восприятия – это ощущение живого волшебства, нерукотворности, высшего смысла. Это редчайшее и великое ощущение чуда.

Происходит ли это в случае с фильмом "Остров"? Почти. Может быть. Не всегда.
Может быть, когда после чада и угара в келье старца, отец Анатолий и отец Филарет замирают рядом, каждый погрузившись в свое, словно два апостола Эль Греко. Или когда плачущая мать и взволнованный старец, словно святое семейство, склоняют свои головы к ребенку, прося об его исцелении. Когда братья возносят молитвы Богородице в своих кельях, и голоса их накладываются друг на друга. Когда северный воздух вдруг разрезают шутливо-религиозные куплеты, или когда губы знающих невольно шевелятся вместе с намоленным: «ослаби, остави, прости…» Фильм затягивает, погружает на качественную глубину, набирает мощь и готовится ознаменовать наступление катарсиса победным петушиным криком. Но вместо того – незаметно всплывает на поверхность, по которой уходит ладья с лакированным гробом и огромным крестом. Нет, ничего лишнего, ничто не снимает сильное впечатление! История – рассказана, вопросы – заданы, и в тишине, и в камерном звучании саундтрека раздаются удары колокола с острова. Только чуть-чуть не хватает до того, что невозможно просчитать или заведомо обрести за счет профессионализма и бережного отношения к теме, - до того, чтобы четвертый уровень был достигнут. До того, чтобы случилось чудо.

Это не ошибка мастера или неподготовленность аудитории. Бывают иконы древние и новые, и те, что выполнены современным полиграфическим способом, но с чистым сердцем и лучшими намерениями, так же говорят о святом и прекрасном, так же нужны, как и древние лики в драгоценных окладах. Может быть, они как раз для тех, кто думает о вечном сегодня. В нашем большом и суетном мире, перед плазменными панелями наших телевизоров, в уютных кинозалах с разноцветными креслами. Может быть, именно на этом новом, красочном, понятном языке нужно говорить с любителями хлеба и зрелищ. Чтобы те, кто останутся в зале, подумали о большом и вечном. И однажды кто-то из них снял бы новый фильм на православную тему. И присутствие чуда осветило бы темный кинозал.