Москва! Как много нам об этом говорили. Сорокин один чего стоит! Надо же — инфан терибль современной русской литературы теперь на широком экране. Повзрослел. Посерьезнел — не узнать. И кстати — поглупел (или опростился). Похож на кого-то, и не поймешь сразу. Не иначе на Пелевина: те же новые русские, то же бабло, наркотики и т.д. Разве что вместо стеба и остро-социальной (прости господи!) сатиры — острая ностальгия, тоска по жизни, которая могла бы быть, ан не срослось… Все подменили.

Словно для ленивых критиков режиссер (сценарист?) в серединке фильма вставил «объяснялку»: фильм-то оказывается, про золотую молодежь семидесятых, которая любила, но не вышла в люди. Правда? Выходит, золотая молодежь семидесятых — пельмени недоваренные, потерянное поколение. Наши нынешние начальники, руководящее звено, новые русские. Мальчики, которые еще не косили от армии. Девочки, которые уже вовсю носили короткие юбки и трахались направо и налево. Очки в толстой оправе. Толстые талии. Толстые щиколотки…

У Сорокина не так — это действительно золотые люди, персонажи золотого века литературы, чеховские герои, такие все неадекватные. На которых смотришь и плачешь от зависти — как, черт побери, вкусно живут! Все в долгах, а какие красивые (сестры)! Какие умные (психолог Марк)! Какие деятельные (Майк, ценитель балета)! Какие… м-м-м… любвеобильные (этот, пейсатый, как бишь его…)! И какая вокруг них Москва!... Как будто специально для них оператор нашел-намечтал такой город, каким он был только во сне. А впрочем, никогда он таким не был...

И звуки их окружают такие как надо. Как в нашем перестроечном арт-кино — ни хрена не слышно, зато все матерятся. То есть наоборот — все матерятся, зато почти не слышно. И прекрасная музыка. И трогательный вокал Ольги Дзусовой льется из уст Татьяны Друбич, вечной сорокалетней девочки, делая ее похожей на одну из «Колибри».

Хороший такой, правильный киноавангард, вот что напоминает «Москва» более всего. Хотя Сорокину уж стыдно должно быть — классик поди. Экзорцист, точнее, Франкенштейн. Мертво в этой «Москве», а красиво. Спокойно как-то. Говорят тихо. Трахаются, не раздеваясь. И все время пьют, как будто им страшно вдруг протрезветь и увидеть, что вокруг вовсе не так пусто, как им казалось, и вдруг почувствовать настощее одиночество. Увидеть, что Москва успела измениться, вырасти, одуреть, сорвать в крике глотку и все забыть, все свое прошлое. И кругом — люди, люди, люди…

И все — чужие.