Возможно, от расползания сюжет удержал сценарий Найджела Уильямса (Nigel Williams), очаровавшего в свое время самого Уильяма Голдинга, а сейчас подошедшего к делу Елизаветы с чрезвычайной ответственностью: он снабдил повествование большим количеством достоверных деталей (ну, кроме тайной встречи двух королев, конечно!) и закрепил успех крепкими спайками повторов в местах стыковки эпизодов. Актеры вовсю наслаждались его текстом, обладающим неповторимым ритмом, сладким на вкус профессионала, текстом, балансирующим на театральных ходулях между языком Шекспира и речью современных британцев. Зрители рады оценить виртуозную работу Уильямса с историческим материалом: он имплантирует отрывки настоящих речей или писем в анекдоты из жизни замечательных людей, демонстрируя если не влюбленность в английскую историю, то уж точно - дотошную вызубренность ее аргументов и фактов.

Майк О`Нил (Mike O’Neil), художник по костюмам, сделал приятное эстетам «haut couture», увенчав голову графа Лестера бархатным беретом цвета темного сандала, с павлиньим пером, а головы членов совета – умилительными шапочками, прильнувшими намертво к их мудрым черепам, усыпав рыжий парик королевы колючими жемчужинами и декольтировав грудь ея в соответствии с моложавыми вкусами эпохи позднего Ренессанса. Не меньших восторгов, чем костюмный цех, заслужили дизайн и постановка кадра, а также декорации - за количество вариантов и качество исполнения.

Дословное воссоздание интерьеров Уайт-холла как дополнительный источник вдохновения съемочной группы. Проведение турниров и прочих празднеств на фоне бескрайнего поля из геральдических квадратов – как метафоричное напоминание о том, что все участники действия – со всеми их единорогами и львами - не более чем историческая «колода карт». Размытые цифровые дали тогдашнего Лондона – с его двухэтажными балочными фасадами над хмурой гладью Темзы и лодками с веером весел на ней.

Презентация королевы во всей красе – костюм, идеальный на каждом следующем витке сюжета, каждый раз соответствует фону, а фон – превращает образ в часть декорации, театрализуя то, что мы видим на телеэкране. Может быть, здесь и поблескивает ключ к успеху этого мини-сериала: постановка, получившая от телевидения возможность крупных планов и объемных панорам, заручилась откровенностью в передаче эмоций и стремлением к высоким переживаниям от настоящего драматического театра.

Выбор актрисы на главную роль был, в виду этого, предопределен изначально: Хелен Миррен (Helen Mirren) ведет тройную жизнь теле-кино-театральной дивы, и была призвана соединить все три свои ипостаси в одной, королевской. К ролям повелительниц ей не просто не привыкать, они сами выбирают ее, одна за другой – от Снежной королевы до королевы Шарлотты, от Морганы до Титании, от Сезонии до Эмили. Она даже была голосом Королевы в анимационном «Принце Египта» (1998), она же сыграла Елизавету II и получила за это «Оскар», став признанным членом королевской семьи кинематографа.

Видимо, есть что-то однозначно весомое в художественном даровании этой невысокой женщины с чересчур длинным носом и маленькими глазками, что-то, заставляющее режиссеров ставить на ее кино- или телепобеду и неизменно выигрывать очередной забег с ее участием. Может быть, это действует происхождение Хелен – по-настоящему – Людмилы Петровны Мироновой, дед которой состоял в белой Армии царской России, а далекий прапрадедушка-фельдмаршал – сражался с Наполеоном. А может быть, это просто умение быть естественной в любых, даже самых причудливых обстоятельствах, столь важное для хорошей актрисы. Интересно, если бы она все-таки выросла в России и играла сейчас на отечественной сцене, была бы она также успешна? Нечто среднее между Аллой Демидовой и Инной Чуриковой, возможно, она бы и вписалась в диапазон между «Стаканом Воды» и «Курочкой Рябой», срывая долгую овацию в кинозале.

А вот роль Елизаветы I не была для нее простой задачей. Во-первых, нужно было найти разные краски для двух королев (ведь годом позже, в 2006-ом, вышла картина Стивена Фрирза), а во-вторых, уже на причудливом поле игры в королеву-девственницу, она автоматически вступала в сравнение со многими до нее, посягнувшими на воплощение этой занятной особы. В трактовке режиссера Тома Хупера основной элемент – психологический, и именно через эту призму мы воспринимаем все происходящее с Хелен Миррен на экране.

Вот она скачет, как девочка, в надежде соблазнить французского принца, вот плачет как дитя, лишенное куклы, от того, что ее возлюбленный уехал на войну, вот набрасывается, как невоспитанная торговка, на того, кто ее обманул, вот погружается в глубокий транс, с тем, чтобы на выходе надеть предсмертную маску трагизма. Со смотровой площадки ее жизненных обстоятельств, такое сумбурное поведение выглядит вполне логичным, таким же логичным, как ее жестикуляция и пластика: последние построены с учетом корсетов и лифов, делающих всех кино-Елизавет немножечко близнецами. В конце концов, она унаследовала переменчивый нрав от отца, портрет которого не покидал ее кабинета, и игривый характер матери, закончившей свою жизнь на плахе.

Ей истина кормилицею будет,
Советником ей станет благочестье,
Ее любить, ее бояться будут:
Друзья ей вознесут благословенья,
Враги же, как побитые колосья,
Дрожа, поникнут в горе головой.

Мифов о Елизавете много, и большинство из них берет свое начало еще при ее жизни. Современники воспевали ее как Астрею, богиню вечной молодости и красоты, посвящая ей лирические сонеты и восторженные мадригалы. Потомки то предполагали у нее врожденное физическое уродство, то превозносили до небес как символ британской государственности. Она сама изо всех сил раздувала мехи откровенной фантастики, вслух представляя себя неким существом с телом женщины и желудком короля, эдаким Алкиностом из рода Тюдоров, всегда готовым разодрать свою грудь, чтобы накормить живым мясом голодных птенцов. То, что в пылу гнева она обзывала этих птенцов псами и плебеями, не мешало ей превозносить свою любовь к ним, а наоборот, придавало этой любви особую остроту. Смелое заявление, что она «замужем за своим народом», да и само понятие «королева-девственница», в условиях становления еще совсем молодой англиканской церкви, которой Елизавета подарила символ веры из «39 статей» (не путать с 39 ступенями Хичкока!), замещающее культ Пресвятой Девы, порождали в неокрепших умах невиданные фантазии. Так, в разгар ее правления, на улицах Лондона отловили некого Эммануила Плантагенета, всерьез выдававшего себя за сына Елизаветы... от непорочного зачатия.

В современных суждениях, более или менее трезвых, с уверенностью можно констатировать только видимое разделение неординарной личности на Елизавету-женщину и Елизавету-королеву, которым и вместе не сойтись, и поодиночке – всегда чего-то не хватает. Чтобы выжить на троне, «Королева» должна вытравить в себе все женское, а «Женщина» терзаема страхами, сомнениями, страстями и причудами, несовместимыми с успешным царствованием. Два восприятия не просто различны, они взаимоисключают друг друга, и на этом суровом распутье у Елизаветы Миррен – до тошноты человеческое лицо.

Она со сладострастием уходит в крайности и только по самым важным поводам возвращается обратно, она как будто пишет алмазом по оконному стеклу – выглядит мило, но звук уж больно нервирует. Она может позволить себе быть и откровенно глупой, и сатирически взбалмошной, и нерешительной, и жестокой – благодаря выбору, сделанному режиссером, и игре актрисы – в целом толковой, в деталях - аккуратной. Сопереживание возникает в том месте, где исчезает королевский статус. Насколько сложен такой прием – свидетельствует признание коллег и критиков, а вот насколько оправдан – неизвестно.

Помимо того, что королева лишена возможности стать женой и матерью, помимо того, как безуспешна она в своих попытках отыскать сердечного друга, несчастна в невозможности кому-либо доверять и смешна в своей влюбленности в того, кто на 33 года моложе, еще один бич, истязающий ее – это постоянная, неотменная публичность. Она одинока, но никогда не бывает одна, и все перемены в ее судьбе, и все отправления ее души, все моментально становится достоянием многих, вся ее жизнь проходит на публике, далеко не всегда благожелательной и понимающей. Это испытание для любого человека во власти, и оно не просто отмечено в фильме, нет, оно обуславливает манеру, в которой этот фильм создан. Елизавету I снимают по тем же принципам, по которым сейчас снимали бы Тони Блэра или Маргарет Тэтчер, словно помещая ее под некое телестекло, под которым она может вдоволь бегать по анфиладе своих личных покоев, может выступать перед парламентом, может задыхаться от страсти, но все это - в максимальном приближении к очам современных «больших братьев». Так все усилия съемочной группы по доскональному воссозданию прошлого получили эффект обратной петли – не мы попадаем в XVI век, а Елизавета вдруг становится такой же, как жители века XXI.

Под музыку все того же Роберта Лэйна (Rob Lane), заметно уставшего от работы над «Генрихом VIII» (2003), Елизавета умело флиртует с королевскими домами за пределами Англии, превращая обычную нерешительность в изысканное искусство. В пределах же Англии она от души забавляется со своими миньонами, двое крупнейших из которых, два Роберта – Дадли, граф Лестер и Девере, граф Эссекс, занимают, соответственно возрасту, теплое место подле королевы в каждой из двух телечастей. Старший, в исполнении Джереми Айронса (Jeremy Irons) явно страдает от смены среды обитания. Прекрасный и выразительный в кино, сыгравший, буквально за несколько минут до «Елизаветы I», в костюмированных «Венецианском купце» (2004) и «Казанове» (2005), в телевизионном формате Айронс точно не в своей тарелке. Условия, когда утром ты еще молод, вечером – слегка болен, а на следующий день тебя уже хоронят, когда десяток плохо вооруженных крестьян символизируют целую армию, и никого это, кроме тебя, не удивляет, когда от соседних съемок какой-нибудь «Лары Крофт» тебя отделяет лишь несколько метров картона, когда камера позволяет себе выпуклые крупные планы и неприглядные нижние ракурсы…. Все это способно лишить нормального киноактера его адекватности.

Забавный кадр во время встречи французской делегации на пристани, маловероятный для кинофильма, но оставшийся в сериале: граф Лестер наклоняется к Королеве, и край его берета на долю секунды приподнимает золоченый чепец над ее головой. В глазах Айронса - на ту же долю - замирают смешок и растерянность… и ни единый мускул не дрогнет на улыбающемся лице трижды-опытной Хелен Миррен.

Действительно, актеры с длинным послужным списком телевизионных работ чувствуют себя в кадре просто замечательно. Примером тому Йан МакДайармид (Ian McDiarmid) - в роле лорда Бёрли и Патрик Малахайд (Patrick Malahide) - в роли Фрэнсиса Уолсингема. Вместе с Тоби Джонсом (Toby Jones), карьерный киновосход которого не уменьшает его уникальности, и Хью Дэнси (Hue Dancy), чья белозубая улыбка объясняет привязанность к нему королевы гораздо убедительнее, чем все исторические изыскания, члены «Звездного совета» разыгрывают для нас приятную посылку о том, что на дальних дистанциях ум и трудолюбие всегда побеждают. Пигмей («dwarf») надолго переживет своего более красивого визави, не успевшего воспитать в себе зачатки интеллекта и укротить гордыню прежде, чем его гибель на эшафоте стала смертным приговором тому, «как не просто быть любимым королевой».

Кастинг фильма заслуживает большого куска хвалебного пирога и побуждает к бесконечным поворотам сравнений. Если вообразить, исключительно в рамках баловства, некое чистилище (вроде базы IMDb, но с лучшим дизайном), куда после финальных титров попадают экранизации всех персонажей на свете, то кое-кому, конечно, пришлось бы не сладко. Например, Эдди Редмэйну (Eddie Redmayne), умудрившемуся, в пылу своей юношеской карьеры, сыграть за последние три года в двух фильмах про Елизавету и в одном – про сестер Болейн. Но большинству было бы весьма полезно выйти из противоположной кулисы навстречу своему второму (третьему, пятому, сотому) кино-ego. Ведь Джеффри Раш в «Елизавете» (1998) Шекхара Капура – тот же Уолсингем, что и Малахайд у Тома Хупера, Барбара Флинн (Barbara Flynn) – та же Мария Стюарт, что и Саманта Мортон в «Золотом веке» (2007), а Джереми Айронс и вовсе – постаревший персонаж Джозефа Файнса. И, кстати, если в одной из этих «потусторонних» групп по интересам, сошлись бы однажды все Анны Болейн и Кровавые Мэри, все Лестеры и Эссексы, все Норфолки и Сесилы, то, интересно, кого из Елизавет они бы короновали: Бетт Дэвис или Сару Бернар, Кейт Бланшетт или Джуди Денч, Кэтрин МакКормак или Миранду Ричардсон, совсем уж диковинного Квентина Криспа или, все-таки, Хелен Миррен?

Ответ на этот вопрос настолько субъективен, что его практически не существует. Так же субъективна и реакция на «Елизавету I». Кому-то по душе психологический портрет леди за стеклом, а кого-то притягивают красочные мифы и гимны, кому-то тесно в искусственных декорациях, а кому-то именно телепространство позволяет расслабиться и ощутить магию рассказа… Кому интим, кому гламур, кому Капур, кому Хупер. Пока нет окончательного вердикта по делу Елизаветы, пока она высится на рукотворном пьедестале как самый популярный монарх Британии, возбуждая постоянные суды и споры, она, по её собственному горькому признанию – «мертва, но не погребена», и только неослабевающий интерес разборчивых киноманов делает ее немного более живой.