Тут до него и доберутся длинные руки госбезопасности в лице старинного друга-недруга Мити – произойдёт воссоединение дуэта Михалков-Меньшиков, из-за которого, во многом, и застряли в зрительской памяти оригинальные «Утомлённые солнцем». С их неразделённой любовью к дочери интеллигентной московской семьи, биографическим багажом предательств и кровавых поступков, странной взаимной симпатией и соперничеством под «танго самоубийц» 1937 года.

Фильм моментально начинает работать на всю катушку, как только бесноватые глаза Олега Меньшикова находят свою мишень. Устанавливается устойчивая и беспрерывная связь с той историей 17-летней выдержки, в которой «дядя Митяй мячик нашёл», и принято «по горну вставать, по свистку купаться, под барабан строем шагать, под баян обедать. А если все это будешь делать хорошо, то в гробу будешь лежать под оркестр».

Лично Сталин – гниющий с головы – напоминает нам, что Котов не ангел: на его совести и потопленные баржи с белогвардейцами, и отравленные газом крестьяне, и зарубленный священник. «Тебя посадили, чтобы вовремя выпустить!», просветляет генералиссимус возвращённого из царства теней комдива. Обещает ему армию в обмен на примерный подвиг – взятие титульной цитадели силами 15 тысяч голодранцев, дезертиров и трусов, до зубов вооружённых черенками от лопат. Советскому Сципиону не с руки отказываться.

Герой Никиты Михалкова гоняет чай с прообразом диктатора, с которым его отец, Сергей Владимирович, тогда военный корреспондент газет «Во славу Родины» и «Сталинский сокол», не раз сидел за одним столом в реальности, о котором наслышан, мягко говоря, не только из исторических хроник. Ещё на постере автор-монархист столкнул своего Котова лоб в лоб с главным фетишистским божком тоталитарной эпохи – тем самым, который взмывал из колосящегося поля над чёрным воронком НКВД в финале картины-первоисточника. И теперь два символа решили выпить чаю. Один огонь ко рту поднёс, второй остался с краю.

Достаточно короткая сцена встречи Котова со Сталиным спрятана ближе к концу картины. До этого Сергей Петрович успеет не только выяснить отношения с Митей, и с риском для жизни научить родную Надю заново говорить, но и вернуться к Марусе на памятную дачу, не отличимую от тех усадеб михалковско-кончаловского кино, что были пропитаны тёплой гармонией спутавшихся душевности и пороков. На дачу, вечерний звон которой был разорван летом 1936-го, когда тёмное прошлое комдива «по глоточку насладилось» своим визитом. Потрёпанный шмель вернулся в разворошённый улей.

В остальном режиссёр остаётся верен жёсткому, но всё-таки единственно правдивому изображению войны, как пошлой трагедии, способной воспитать лишь отвращение. Бессмертные подвиги дедов отдельно, избегающая проблем мирного времени мясорубка, как говорил Томас Манн, отдельно. Государство – не страна, Родина – не царь, Котов – не Михалков… За исключением эпизодов, когда он скачет на белой лошади, гуляет и целуется на свадьбе, расцветая, как русский народный афродизиак.