Сюда приходят торговать и спорить, здесь разворачиваются философские диспуты и стычки на религиозной почве. А когда настают совсем жаркие времена, здесь сносят головы статуям богов и протыкают животы инакомыслящим. Старый мир уступает место новому, улицы античного регулярного города вздрагивают под стопами параболанов. Ревнители, объединившиеся в орден для заботы о заразно больных и безнадежно нищих, выбраны режиссером как авангард набирающего силу христианства, а лицо неистового Аммония глядит убийственным воплощением веры без альтернатив.

Действующие лица смены времен – словно ожившие абзацы учебника истории: рабы, монахи, священнослужители, элита аристократии и выдающиеся ученые. В повышенной яркости и на фоне исторических реконструкций, они перемешиваются между собой отдельными группами, складываются в толпы, перемещаются по кинематографической панораме, создавая единый рассказ, пергамент с ожившими иллюстрациями.

На пергаменте проступают очертания романа-эпопеи, сокращенного до двух полнометражных актов. Несколько ключевых фигур двигаются сквозь года, претерпевая перипетии жизненных порогов и развития собственных характеров. Каждый на своей орбите, они – настоящие блуждающие звезды, связанные в единую систему историческим контекстом. В этой связке престарелого Теона ждет уничтожение Серапеума, властолюбивого Кирилла – победа над конкурентами, сдержанного Синезия – упрочение собственных убеждений. Утонченность Ореста окажется безволием, истовость Аммония превратится в жестокость. Метущийся Давус обретет внутреннюю и внешнюю свободу, а Ипатия – приблизится к своей астрономической мечте.

Трогательный символ гибнущей античности, женщина-философ Ипатия – это камертон, позволяющий режиссеру выверять величину отклонения своих героев от принятой за точку отсчета гармонии. Он сделал ее воплощением чистоты, печали и мудрости, прекрасной, как мелодия, на авлосе сыгранная Орестом, как белые свитки под куполом Александрийской библиотеки, разгромленной в эйфории варварства. Дочь идеалиста Теона, она сама превратилась в идеал, для кого-то – недостижимый, для кого-то – возлюбленный, для кого-то опасный, для кого-то непонятный и потому отвратительный. Выбор Рейчел Уайц на роль столь возвышенного существа был безальтернативным, она кажется не похожей ни на кого, по определению отличной от окружающих, и потому ей достаточно быть трепетной и скромной, чтобы изобразить неземную породу.

Когда ты предо мной, и слышу речь твою,
Благоговейно взор в обитель чистых звезд
Я возношу, – так все в тебе, Ипатия,
Небесно – и дела, и красота речей,
И чистый, как звезда, науки мудрой свет…

В первую очередь, Ипатия – идеал для самого Алехандро Аменабара. Не в силах перенести ожидающий ее удел без поправок, он отправляет Давуса смягчить ее мученическую кончину, а ей самой дарует не только достоинство и силу духа, но и сладость совершенного научного открытия. Для достижения гармонии ей не хватало только отношения к рабам, как к равным. Под занавес отличнейшей сцены с начертательной астрономией на песке она бросается на шею своему рабу Аспасию, и гармония достигнута.

Если Ипатия была изначально воспитана свободной, то Давус сам приходит к тому, что свобода – величайшая ценность. Отыгранный без запинок новичком Максом Мингеллой, "Давус-servus" выполняет в фильме ту же важную функцию, что монах Филимон в романе Чарльза Кингсли "Ипатия": испытывает на себе все заблуждения и надежды своего времени. Он читает труды Платона и Птолемея, молится неведомому богу, знает и несправедливость, и прощение, и красоту в милосердии, и упоение в кровавой резне, сохранит способность любить и не сможет удержать руку друга от непоправимого. Единственный вымышленный из главных героев, Давус проходит через тернии для того, чтобы совершить для своей бывшей госпожи страшный акт любви и уважения.

Спасение Ипатии принципиально не было возможным, но беспомощность ее названных братьев по школе – Синезия и Ореста – повод горько усмехнуться: если бы Ипатия выбрала согласиться с одним или отдаться другому – у них было бы намного больше энтузиазма. За усмешкой приходят забавные ассоциации с "Честной куртизанкой" 1998 года. Так же, как Ипатию, Веронику Франко судят за то, за что ранее превозносили до небес. С существенной разницей финалов: если венецианские мужи, делившие со своей звездой постель и досуг, рядами встают на ее защиту, то высокопоставленные мужи Александрии, преклоняют колени, отрекаясь. И это лишний раз доказывает наличие у Аменабара своей, авторской сюжетной концепции, ни в чем не поддающейся шаблонизмам Голливуда. Торжество здесь в поражении, сила в слабости, круг – в эллипсе и хэппи-энд в канте хондо плакальщицы на саундтреке.

А мораль – мораль в расстроенном "Я думал, мы изменились!" префекта Ореста. Вопреки тэглайну фильма, дело не в том, что изменился мир. Дело в том, что мы в нем – остаемся прежними. И тогда, и сейчас, также подвластны доктринам, также жестоки и суетны. Мы ищем себя и не находим, и, плачем, и молимся, избиваем своих прежних кумиров, побиваем камнями невинных и объявляем святыми разбойников. Нас раздирают страсти и терзают сомнения, предубеждения и страхи морочат разум и путают шаги. Мы все – только маленькие фигурки на залитой солнцем торговой площади, а небеса смотрят на нас сквозь спокойствие космоса и терпят наши несовершенства ради наших кругов на песке.