Чернь веселится, что прошёл ещё один год, не принесший ничего, кроме новых долгов и болезней. Сироты бегают по переулкам за псом, отнявшим у них окорок, выманенный у расщедрившегося повара на знатной кухне. А к живоглоту Скруджу является призрак почившего семь лет назад компаньона, с сундуками, прикованными к ногам, и с отлетающей нижней челюстью, точь-в-точь как в жёсткой кровавой сцене в хорроре "Зеркала".

И это только предисловие поучительного рассказа о том, как милосердный племянник зашёл в контору к своему согбенному дядюшке-ростовщику пожелать весёлых святок, и был круто послан по известному даже Диккенсу адресу. Следом туда же с большим удивлением отправились наивные толстячки-благотворители. И высшие силы, не пожелавшие мириться с таким лихим нравом, устроили Скруджу полную чудесных приключений поездку по тому же самому адресу. Под локоток его услужливо сопровождает Роберт Земекис, с удовольствием используя в пути элегантный литературный слог первоисточника (и это один из основных плюсов фильму!).

Режиссёр, окончательно приручивший технологию "перфоманс-кэпча", и добившийся приличных творческих результатов в отношении фотореализма (за исключением по-прежнему неживых глаз), со всей очевидностью наслаждается простором для фантазии, что подарила ему "цифра", обретённая после ухода из покрывшегося паутиной игрового 2D. Земекису говорили – хватит валять дурака, поиграли и хватит, но он стоял на своём. И "Рождественская история", особенно если с ней знакомиться в кинотеатре трёхмерной проекции, – тот торжественный максимум, который можно выжать из метода анимации объектов.

Камера парит по викторианскому Лондону на сумасшедших скоростях и влево-вправо, и вверх-вниз, аттракционно прошмыгивает в самые невозможные углы, и сопутствует Скруджу в его хождениях по мукам, не стесняясь нагружать систему захвата движения, окружившую Джима Кэрри – эмоцию, настроение и главный актёрский талант фильма. В какой-то мере образ обозлённого, алчного и очень харизматичного гада Джим отрепетировал на графе Олафе ("Лемони Сникет: 33 несчастья"). Но теперь его взыскующему крохоборству – нет границ. И даже в финале, за щедрым столом с гостями своего племянника, судя по лицу Скруджа, остаётся надежда, что он просто что-то замышляет…

Вечно этот человеческий фактор вмешивается в учёт кассовых операций и распределение прибыли. Скрудж – кредитор с большой буквы и большой дороги, всегда добивавшийся возврата долгов, не прибегая к коллекторским услугам, державший своих должников в твёрдом кулаке, в течение всего одной ночи переживает такие нравоучительные кошмары психогенезиса, что на утро встаёт совсем другим человеком, и как дитя радуется, что вообще остался в живых. Мистический бред талантливого бизнесмена.

Святочный укор в повести Чарльза Диккенса, по сути, снова свёл уже свихнувшегося старика с катушек, но уже в другую сторону, иную крайность. Когда-то Скрудж научился зарабатывать бабки, ожесточившись на собственную бедность. Собственным трудом он пополнял свои активы шиллинг за шиллингом, пенс за пенсом, фунт за фунтом, и сейчас, после акта устрашения, Скрудж готов проявить социальную ответственность, отпуская ремарку: "Всех денег в могилу не заберёшь". И даже подкидывает монету ещё вчера ненавистным колядовщикам.

Мы посмотрели на Рождество с изнанки. Мы угрожали Рождеству расправой. Мы поставили под сомнение непорочную мещанскую практику ежегодного зимнего празднования в кругу семьи, близких и безразличной к этому индейки. И поняли, что шансов подорвать общественные устои у одного идеологического отшельника – нет никаких. Рождественское чествование личной благоустроенности и чувства покоя, народные гуляния и безраздельную радость к первому встречному, оказывается, не поколебать даже самыми рациональными аргументами. Радостно.